Сибирь деревня

Интересные ощущения одолевают, пробирает аж до костей. Пустая безжизненная деревня. Дома-то стоят, прикрытые запущенными огородами и слегка покосившимися заборами, а людей нет. Навстречу вышел мужичок в картузе и забормотал приветствие. Пожали руки, познакомились. Мужичка зовут Леонид, и он постоянно живет в единственном живом доме с еще одним отшельником Василием. Позвали в избу. Я сказал, что обязательно зайду, но мне нужно куда-то встать с палаткой, желательно поближе к речке. Мужички посоветовали старую царскую заросшую дорогу, которой уже не пользуются лесовозы.

Мое общение с Василием и Леонидом стало откровением. Для меня распахнулся целый мир баек про жизнь в лесу, деревне. Про экзистенциальный вакуум в теле деревенского жителя и как с ним бороться. Как-как? Алкоголем, конечно же! Отсюда и смена места жительства Леонида, мигрировавшего из пьющей вороватой разухабистой Атирки в Князевку на полную пожизненную реабилитацию три года назад. Леню привез Владимир, брат Васи, едва живого, упитого напрочь. Сжалился над одноклассником. Теперь Ленька помогает с конями и по дому.

Василию сложно со всем справляться. Много лет назад при разборе дома на ногу ему упало бревно, и теперь он ходит всегда с палочкой, иначе никак — стальная пластина на десять болтов и ибупрофен постоянно. Василий очень начитан и интеллигентен, зачитывается фантастикой, с ним приятно разговаривать. Леня же, напротив, прост, мало чем интересуется, но тем не менее по-простому добр.

Я решил не идти дальше на Туй, еще 40 километров пути по внезапно возникшей жаре не придавали желания геройствовать. В конце концов, я выбрался на отдых и решил отдыхать. Поселился на живописном участке на речке, ходил каждый вечер к мужикам за историями и общением, получая огромное удовольствие от компании.

Об алкоголе

Отношение спокойное, иногда пьет даже Леня, которому надо бы вообще не пить. Я захватил с собой две бутылки водки, купил в мини-маркете на автовокзале Тары, когда узнал от аборигенов, что в Князевке все же кто-то есть живой. Водка в тайге вообще мастхэв как антисептик тела и души. В первый вечер пили за знакомство, спокойно и одухотворенно. Никто из мужиков не впадает в состояние берсерка от спирта. Только Леню, если сильно выпьет, начинает от алкоголя троить — речь путается и руки трясутся.

Водку часто привозят охотники, рыболовы и просто случайные путники. Особенно зимой, под Новый год и месяц после у мужиков скапливается огромное количество бутылок. Угощают нещадно. Сами же ставят бражку на березовом соке, о ее питательных и живительных качествах для нутра очень любит разоряться Леня. Бражка и правда хороша.

Лошадки

Они для души. Их, конечно, иногда продают, этим занимается Владимир, но по-серьезному статьей дохода это назвать сложно.

Лошади в деревне гуляют сами по себе, на свободном выпасе. На зиму для них заготавливают корм, косят траву и привозят еще овса. Очень многие пугливые, но мне удалось погладить морды парочке. Настоящим бичом для них является гнус, от него пытаются спрятаться в полуразрушенных домах, на старом зернохранилище. От мошки и комаров у коней кожа ходит ходуном.

Был забавный случай. В зной жеребятки штабелями улеглись рядом перед домом, штук шесть, не меньше. А мамки ушли пастись. Внезапно залаяли собаки, жеребятки проснулись и давай метаться в панике, не понимая, где мамаши. Жались друг к другу, успокоились нескоро.

О простой мужской пище и подарках

Я сидел у мужиков каждый вечер и ел простую грубую пищу. Вкуснее мраморной говядины и лобстеров. Грубый хлеб, картошка, лук, вкуснейший гороховый суп от Василия, бобрятина. Ага, бобрятина. Я сначала подумал, что это такая жирная разваренная говядина, но нет. Нюансы вкуса катастрофически малы. Мясо подкидывают охотники, они частые гости в Васиной избе. Кстати, Вася не берет ни копейки за ночлег, а на попытку дать денег обижается.

Я подарил Василию хороший нож. Оставил всю оставшуюся еду и половину своей аптечки, репелленты и все расходные мелочи. В следующем году обязательно снова поеду в Князевку и повезу мужикам машинки для кручения папирос, табак, диски с фильмами. Они их смотрят на старом DVD-проигрывателе, подключая его к аккумулятору.

Вот такая вышла у меня тайга, тайга одному обернулась иначе.

Смотрите также: Грузинский монах 20 лет живет на сорокаметровом известняковом монолите в Имеретии

Понравилось? Хотите быть в курсе обновлений? Подписывайтесь на наш Twitter, страницу в Facebook или канал в Telegram.

В этот день я решил чуть-чуть отоспаться. Около 10 утра теплоход прошёл посёлок Верхнеимбатск. От Бора до Туруханска на протяжении почти 600 километров на реке нет ни одной пристани, и в немногочисленных деревнях отстоящих друг от друга порой на сотню километров пассажиры доставляются на борт или мотоботами, спускаемыми с теплохода, или, что чаще, из деревни к борту подходят моторки, откуда прямо на воде и производится посадка/высадка.

Канготово — одна из крошечных таёжных деревенек, изредко разбросанных вдоль Енисея…

За ночь теплоход продвинулся ещё на 300 километров на север – природа поменялась: горы отступили, вдоль ровных берегов реки тянется тайга… Тайга… Мрачная, тесная, сырая, заболоченная. Труднопроходимая… Можно днями пробираться по ней и не встретить ни жилья, ни человека. Пихта, ель с примесью осины, кедр, кустарники. Такую тайгу называют черневой или темнохвойной. А Енисей могуч… Напрямик, как стрела, на протяжении нескольких сотен километров течёт он строго на Север. Здесь нет такой яркой красоты, как, скажем, вчера в Осиновских щёках или ещё днём ранее в окрестностях Красноярска, но тут своё очарование – мощь, суровость, величие, безмолвие… Эту красоту куда сложнее охватить фотоаппаратом, но воспринимается она не менее сильно.





Удивительно находиться на палубе, пить душистый зеленый чай с вкуснейшими пирожками и осознавать, что вокруг теплохода, за исключением нескольких глухих деревень, изредка разбросанных вдоль берега реки, что влево, что вправо на тысячи километров нет ни одной живой души, и практически нет следов присутствия человека.

Суров здесь Енисей, суров… Появились чайки… Кругом тайга… На прямых участках реки не видно берегов…
В 16-00 теплоход подошел к деревне Верещагино и остановился, окруженный подошедшими со всех сторон лодками. Сажаем несколько пассажиров, и снова в путь…
По пути очень много интересного флота.
Обгоняем танкер «Василий Суриков». Как выяснилось из подслушанных радиопереговоров, он, как и мы, идёт в Дудинку – везёт топливо; а ещё они очень спешат в Дудинку посмотреть футбол – завтра ночью в 2-30 по местному времени наши будут играть в полуфинале с испанцами… Ленанефть «Василий Суриков» будет нашим постоянным попутчиком всё оставшееся время…
А вот ещё одна очень интересная «Ленанефть» — «Виктор Астафьев» (до 2002г. — «Ленанефть 2035»):
Около восьми вечера проходим деревню Сухая Тунгуска и устье одноименной реки. Удивительно! В деревне всего два дома, а она обозначена на карте России, висящей у меня в комнате. В 21-00 теплоход останавливается напротив деревни Костино – к борту подходят несколько моторок…
Сельсовет…
Высадив несколько пассажиров, теплоход продолжил свой путь на север… Тут уже рукой подать до Туруханска – крупного села, центра Туруханского района Красноярского края — района, по площади превосходящего целый ряд европейских стран. На подходе к Туруханску теплоход идёт вдоль правого берега Енисея, обрывающегося к воде необычайно красивыми скалами…
К оглавлению >>>

Tags: Енисей, Круиз на «В.Чкалове» по Енисею, Речные круизы, Россия, Сибирь

С фотографом Машей мы, — две городские особы, уже примерно час чалим по «убитой» таежной дороге.

Идем в цветных резиновых сапожках. Эту замечательную обувь мы перед поездкой купили на красноярском рынке, по 300 рублей за пару. Только с чего мы взяли, что в тайге, за несколько сотен километров от Красноярска, такие же весенние лужи, как в городе?! Маша в очередной раз зачерпнула снег сапогом, и чуть не свалилась прямо на свою фотокамеру: блин!!! Водитель нашей редакционной машины, которого мы бросили в лесу примерно на половине пути до деревни Михайловки, выражается сейчас, наверняка, куда крепче. Когда мы уходили, он с матами откапывал плотно засевшую в снегу машину.

А ведь как хорошо все начиналось. В уютном теплом пресс-центре, где красноярские статистики рассказывали о предварительных итогах переписи населения.

До Михайловки — только на тракторе

Списки деревень, в которых живет по одному-два человека, мы попросили у красноярских статистиков после пресс-конференции. Когда получили его, ахнули: в одном только Красноярском крае аж 120 деревень, в которых или совсем никто не живет, или осталось от одного до трех человек. Одна из таких – Михайловка, что в Канском районе (это почти 300 километров от краевого центра, Красноярска). В ней живет один-единственный человек, 61-летний Михаил Максимович Бабурин. История у него, как по секрету рассказали нам в районной администрации, «романтишная»: в свое время Максимыч уехал из города в деревню из-за развода с женой. Узнав, можно ли добраться до Михайловки, мы отправились к Максимычу в гости.

Двинулись в путь мы на обычной иномарке, и если до районного центра, Канска, дорога еще более-менее сносная, то за ним начинается распутица. Снег с дождем превращаются в слякоть и жирную грязь, которая липнет к колесам. Первым делом заезжаем в Георгиевский сельсовет, которому принадлежит Михайловка. Его глава, Любовь Суровцева, дает нам провожатого, своего заместителя Нину Труханову. Все вместе мы садимся в машину и снова в путь.

— Здесь мордвины раньше жили, называлась деревушка Каеткай, — рассказывает нам в машине Нина Федоровна, — а потом переименовали в Михайловку, по-нашему, значит, стала называться. Михайловке уже больше 115 лет. Там было двадцать с лишним домов и в каждом – по большой семье. Народ там был дружный, веселый, работящий. Деревня носила почетное в то время звание «колхоз-миллионер». Все здесь было – и конезавод, и школа, и садик, фельдшерский пункт. Люди-то какие трудолюбивые были! Коров, телят почти все держали, на мельнице муку мололи, хлеб делали. На огородах все свое, свеженькое выращивали. Дома на века строили: крылечки высокие, усадьбы большие, окна резные. Потом хозяин конезавода умер, совхоз распался. Молодежь стала разъезжаться, остались одни старики. Потом и тех дети позабирали. Да что об этом вспоминать… Один Бабурин теперь и остался. Мы его не забываем, почтальон на тракторе раз в месяц приезжает, продукты, спички ему привозит, пенсию выдает.

От Георгиевского сельсовета до Михайловки – километров двадцать дороги посреди тайги. Пару раз наша машина зарывалась колесами в рыхлый снег, и отчаянно буксовала. Чудом выбрались. Но, когда до деревни осталось около трех километров, мы капитально встали. Поэтому и преодолеваем оставшееся расстояние пешком.

Чужаков деревня встречает неласково

Вот она – Михайловка. Пустые дворы, большие, добротные, но почерневшие от «одиночества», брошенные хозяевами дома.

Справа от единственной в деревне дороги, на пригорке, стоят полуразрушившиеся зерносушилка и мельница. Они когда-то давали работу и хлеб всей деревне.

Фото: Мария ЛЕНЦ

Домик Михаила Максимовича — в самом конце деревни, на отшибе. Дальше, буквально за забором, начинается тайга. Увязая резиновыми сапогами в снеге, лужах, грязи, пробираемся к дому. Вдруг, навстречу нам, с лаем вылетает огромный белый «кавказец».

— Максимыч, убери собаку! Чай, не чужие к тебе идут! – кричит Нина Федоровна.

— Я же не сказал ему кусать, только охранять, — раздается голос хозяина, и сам он выходит из-за ворот: невысокий мужчина в телогрейке и спортивной шапочке.

Интересные у него глаза – ярко-голубые. Смотрят на нас с прищуром, немного настороженно.

— Уйди, Малыш! – командует хозяин «малышу» — псу размером с доброго теленка.

— П-п-устите п-погреться! – единственное, что мы пока можем выговорить, стуча зубами от холода. – М-мы из Красноярска.

— Сыну моему передавайте привет, работает он там! – обрадовался Максимыч. – Ну заходите, заходите раз замерзли.

Уехал в глушь из-за развода с женой

В избушке Михаила Максимовича натоплено, пахнет березовыми дровами и сеном, хотя немного неуютно из-за общего запустения. Почти посередине комнаты — закопченная печка, по обеим стенам стоят «панцирные» кровати с железными спинками. Большой черно-белый кот, который вначале вышел на голос хозяина, увидев нас, испуганно шмыгнул в другую комнату.

— Маркиз-Маркиз, пойди сюда. Не привык он к чужим, меня только и знает, — говорит Максимыч, неловко смахивая крошки со стола.

На столе лежат карамельки в пакете, недопитая заварка в потемневшей от чайного налета кружке. На окне — старый радиоприемник. Даже здесь, на краю мира, из динамиков льются новости.

— Я когда с женой развелся, из Красноярска сюда приехал. Все там оставил, квартиру, работу, ну все!

В молодости Михаил Бабурин жил в Красноярске, работал на заводе «Красмаш», растил с женой двух сыновей. Вопросов про развод Михаил избегает, закрывается. Из-за чего расстались, почему не сложилась семья… Он так сильно переживал, что из города уехал, чтобы все забыть.

— Эта деревня для меня родная, — объясняет хозяин. — У меня родители родились, выросли, познакомились, всю жизнь вместе! Отец раньше нас покинул, а мама в 93 года померла.

— Хозяйство свое держите?

— А как же, — оживляется Максимыч. — Овечек у меня стадо, ой с ними как с маленькими! Все сам – сена им на зиму заготавливаю, зерна. Мода когда на дубленки пошла, выделывал шкуры. Своими руками, ага. Три или четыре шубы выделал, потом в Красноярске их жена продала.

Фото: Мария ЛЕНЦ

Свиней вот на зиму порезал, мясо в тузлуке (выдержанное в крепком соляном рассоле – ред.) хочу коптить. Сколько его, 40 дней вымачивать, а, Федоровна? В прошлом году делал – сильно солено получилось. Сейчас буду дней 30 держать. Рассол ядреный должен быть – яйцо кидаешь, а оно не тонет. Туда куски мяса. А потом в коптилку – я уже котел приготовил, щепу настругал.

Максимыч показывает на какой-то бак из нержавейки. Всюду по дому валяются какие-то железяки, болтики, разные приспособления для «всего на свете», как говорит Максимыч. Сразу налево от двери — маленькая комнатушка, похожая на кладовку с как будто случайным здесь окошком. На подоконнике — кустики жгучего перца.

— Я уже собрал весь! Вон, новый зреет. Это сейчас, а летом — огород у меня, картошечка, морковка своя, свекла, лук, чеснок. Ремонт все собираюсь затеять, стены грязные побелить, краска вот есть. Я один – никого у меня не бывает, думаю «ай, ладно – потом, ай ладно потом» и все не соберусь.

«За Фукусиму переживал, эта зараза и до нас доберется!»

В комнате, что поменьше — черно-белые фотографии родных на стенах, ветошь свалена на стареньком облезлом стуле. Стоит «совдеповская» швейная машинка, и… серебристый импортный телевизор да.

— Вы не думайте, я подкованный в этом плане, за политикой слежу. Днем не включаю его, некогда — то туда, то сюда, траву надо поджигать, чтобы весной не сгореть. В прошлом лесные пожары столько домов сгубили! А вечером включаю иногда, да. За Фукусиму переживал, конечно, но ничего уже не поделаешь. Вся эта зараза и до нас дойдет! Хоть немного, но дойдет. Природу испортит. Да мне уже не страшно — чего я только не видал, в Южной Африке на военно-морском флоте служил, полмира обошел.

— А про войну в Ливии слышали?

«В мае в гости жду… медведя»

Максимыч говорит, что жить одному в деревне посреди тайги ему не страшно. Каждую травинку он здесь знает, каждый пенек.

— Выглянул как-то в окно – коза ко мне пришла дикая из леса. Рыжая такая, красивая, в пятнах. Не стал ее трогать, жалко такую красоту губить. Да, в тайге нашей еще зайцев, лис много — прям по моей деревне бегают, с ельника и сюда.

Медведь иногда ко мне заходит. Не-е, не шучу. В прошлом году кто-то из охотников разбудил его раньше, чем положено, так он голодный ко мне кинулся. Просыпаюсь ночью, слышу – шум, визги. Овечки мои кричат. Медведь перелез через забор. Все поломал, ноги у него были — во! Он на четырех лапах почти с меня ростом. Трех овечек, сволочь, задрал. Я в одних трусах на крыльцо выбежал, как заорал на него. Смотрю, лапой одного барана прижал к себе, и тащит, приволакивая на трех лапах, со двора. Все во дворе повалил. Малыша еще не было, Радка маленькая выскочила, обгавкала его. Так потом на два дня куда-то пропала. Видать отсиживалась где-то со страху. А ведь ружья у меня нет, да и не надо. Это же в Канск надо ехать, в охотнадзор справки собирать. Три дня на все надо потратить, а я не могу.

В мае опять медведя жду, в гости. Весной еды в лесу нет, а он после спячки злой, голодный, так и чую — ко мне подастся, за мясом.

Фото: Мария ЛЕНЦ

Смотришь на Максимыча, сразу чувствуешь в этом мужичке такую силу и уверенность, что все страхи за него отступают: ведь и правда, «встретит» медведя бесстрашно и голосом своим мощным его отгонит, безо всякого ружья.

— А уехать отсюда не хочется, в город, поближе к людям?

— А зачем, что мне в городе делать? Сын младший, Денис приезжает, говорит: «Сопьешься ты там отец». Да и отвык я от автобусов этих, от суеты людской. Ничего мне в городе не надо и город мне не нужен! А здесь у меня живность. Без друзей своих (Радка и Малыш), без овечек я никуда. Малыш ведь сам ко мне прибился, из соседней округи. Вначале я гнал его от дома. День, второй проходит — он все под воротами лежит. Раз накормил его, сердце не выдержало. А теперь душой привязался к нему. И Малыш за меня горой. Вот как всегда бывает — хозяева выбирают собаку, а не наоборот. А Малыш сам меня нашел.

Про таежную любовь

Михаилу Максимычу, отшельнику по натуре, оказалось, не чуждо ничто человеческое.

— Года два назад любовь у него приключилась, — удивляет нас безмерно Нина Федоровна.

— Бабушку себе нашел?

— Да какую там бабушку, — смеется она. — Женщину молодую, Маринку — 42 года ей всего. Бабурин как-то летом выбрался в соседнюю деревню за продуктами, там они и познакомились. Маринка, прости господи, семью бросила, перебралась к нему в Михайловку. Смотрим, 13-летнего сына ее, Кирилла в школе нет уже неделю. Думаем, может, заболел ребенок? А мамаши столько же времени дома нет! Муж у нее больной весь (туберкулез, руки обморожены), за ребенком ухаживать не может. Пришлось мальчика в приют отдать, раз у них «любовь». Тут Маринка и опомнилась: «Отдайте сына! Больше его не брошу!». Решили – мать успокоилась, любовь таежная прошла и сына вернули.

— Жениться-то не надумали еще раз?

— Да зачем! Какая женщина здесь останется? Ну сойдемся, будем жить, а ей не понравится, я-то куда буду уходить? В тайгу, землянку что-ли рыть? Дальше моей деревни уходить уже некуда.

— Вон, Маринка же у тебя была, — подшучивает над Бабуриным Нина Труханова.

— Ладно, Федоровна, ты, это, брось! Прошло ведь все, пусть воспитанием сына занимается. А по мне – так лучше одному, привык я уже.

Три месяца без хлеба

Выходим из избушки, начинает темнеть. Надо выбираться, до машины идти еще больше часа. Максимыч вызывается нас проводить, обувает на ноги утепленные ботинки на бронебойной подошве.

— Я без хлеба три месяца сижу, — шокирует нас, городских девчонок, Максимыч.- Почтальон уже третий раз забывает купить! Все по списку привезет, а хлеба – забудет. Ну правда мука у меня есть, вода, соль. Лепешек налеплю, на печку и готово.

— Ой, а мы с собой булку белого вам привезли, утром еще теплый был. Гостинцы в машине забыли, как раз вы с нами пойдете, заберете.

По дороге Михаил Бабурин вспоминает последних жителей умирающей Михайловки:

— Вон в той сгоревшей избушке баба Маня жила, ей почти 90 лет было. Как пожар лесной случился, дети ее в город забрали. Веру Алексеевну с 1912 года рождения тоже родные к себе увезли, бабу Таню забрали… Одна Мария Захаровна здесь осталась. Хворала, старая уже была. Я приходил, проведывал ее каждый день. А в прошлом году она померла.

Фото: Мария ЛЕНЦ

Наконец-то дотопали до застрявшей машины. Достаем из багажника пакет с продуктами. Заметив среди гостинцев «поллитровку», Максимыч бросился нас обнимать.

— Спасибо, вы мои хорошие! Я думаю, с чего нос-то сегодня чешется, никто ведь ко мне не придет. А по-черному я не пью. Бывает, загужу, как тоска накатит, — пронзительно голубые глаза Максимыча вдруг заполнились печалью. — Но это ненадолго! Нельзя ведь мне, скотина у меня, дел много, верчусь с утра и до вечера.

Ловко подхватив пакет с дарами из супермаркета, Михаил Максимович машет нам рукой на прощанье:

— Летом приезжайте в Михайловку, заколю вам барашка на шашлыки!

А мы и приедем, хорошо у вас. Обязательно, ждите!

МНЕНИЕ

«Жизнь заставит нас вернуться в деревню!»

Олег Пащенко, депутат Законодательного собрания Красноярского края:

— О движении «неперспективная деревня» объявила академик Заславская, недоброй ей памяти. Из деревень стали школы убирать, фельдшерские пункты, магазины, некоторые деревни стали объединять. Они были обречены. Великая некогда Россия, славящаяся своими огромными территориями, корнями людей, рванула по дурному примеру Запада из сел и деревень. Сначала это была необходимость, нужно было индустриально страну поднимать, чтобы избежать немцев, фашистов. Но потом-то зачем? Потом надо было расселяться, обживать эти территории. Наконец, настал 91-й год: а давайте-ка мы фермерам доверим все, которые спасут, и накормят Россию. Но фермеров тут же под корень срезали налогами, бандитами, поборами. Исчезли фермеры. Исчезли учителя. Исчезли врачи. Деревня наша закончилась.

На память приходят строчки поэта советской эпохи Михаила Дудина:

Был дом и поле на два дышла, там ни кола и не двора. России нет, Россия вышла. И не звонит в колокола.

О ней ни слуху и не духу. Печаль никто не сторожит. Россия глушит бормотуху. И кверху задницей лежит.

И мы уходим с ней навеки. Не осознав свою вину. А в Новгородчине узбеки Уже корчуют целину.

Уже в 70-е годы у него было предчувствие гибели деревни! И сейчас в заброшенных селах видишь — только кладбище и один старик-смотритель или старушка. Они как часовые оставлены здесь охранять покой ушедших душ. Побудут немного на нашей земле и пропадут. А кто похоронит последнего?

Конечно, мы вернемся в деревню. Жизнь заставит нас вернуться. Города переполнены — загазованные, вонючие, грязные, опасные для жизни. И человек возле них уже понастроил кучу дач, коттеджей. Пойдет дальше, дальше, и, наконец, заселится.

ТАЁЖНЫЕ ДЕРЕВНИ СИБИРИ Таёжные деревни Сибири – это нечто совсем не похожее на деревни в центральной России. Сказывается и оторванность от цивилизации, и беззащитность от дикой природы. Да и немного другой образ жизни. Вот возьмем старую сибирскую деревня. Вся улица, как и каждый отдельный дом, – как неприступная крепость. От кого прятаться в этих крепостях? Было от кого в то неспокойное время. Лихих людей хватало всегда, а в Сибири тем более. Не одну сотню лет Сибирь была местом ссылки и отбывания наказания для провинившихся россиян. Это в Европе из одной деревни другую видно. В Сибири, с её гигантскими просторами, иной раз на сотни вёрст одна захудалая заимка. От деревни до деревни десятки вёрст даже по сибирскому тракту. Вот и вынуждены люди полагаться лишь на собственные силы, да на матушку природу. Да и от неё сюрпризов не меньше. Тайга полна зверья. Медведи, рыси, волки представляют не меньшую опасность, чем лихие люди. Жизнь в русской деревне была нелёгкая. Но люди, живущие в лесу из поколения в поколение, к ней привыкли. Вокруг таёжных деревень в то время обязательно строили поскотину. Это такой забор, который препятствовал деревенской живности уходить за пределы деревни. Иначе эта живность имела все шансы исчезнуть навсегда. В отличие от европейской России, здесь никогда не было крепостного права. Население делилось на служивых людей и вольных поселенцев. К служивым относились те, кто состоял на государевой службе. Отдельным, привилегированным сословием были казаки. Основной обязанностью казаков была воинская служба. Они также занимались конвоированием ссыльных, сопровождением грузов, полицейские разъезды. За службу им полагался земельный надел. Они освобождались от государственных податей. Сельские жители занимались разведением скота, землепашеством, охотой. Ну и конечно же были и мастеровые людишки – кузнецы, гончары, мельники. В одной только Иркутской волости имелось около двух тысяч мельниц в конце 19 века. Они строились на ручьях и речках так, чтобы обслуживать одну или две деревни. Деревянные дома в Сибири строили всегда. Ведь это самый доступный материал для строительства. Леса вокруг полно. Вот и строили из брёвен даже заборы. Несмотря на простоту строений, они кажутся довольно красивыми. А почти вся территория двора перекрыта досками. Это чтобы не месить грязь, которой всегда хватало в деревне. Постройки на усадьбе обычно состояли из сарая, конюшни, стайки для содержания домашнего скота и обязательно русской бани. Все постройки располагались по периметру усадьбы, так, чтобы двор был окружён постройками и высоким забором. Изба имела одну или две комнаты и большую русскую печь. На печи можно было ночевать. Там была устроена лежанка. А за печью в суровые морозы спасали от холода молодняк домашнего скота. Отогревали его там, чтобы не замёрз. Вот такой получился рассказ про таёжные деревни Сибири. Собственно, жизнь некоторых сибирских деревень мало изменилась с тех пор. Единственное отличие от прошлого века – это наличие освещения. #ИсторияСибири #дом #СтроительствоИРемонт